Варианты интересного досуга не выходя из дома: выдержки из признанных шедевров литературного жанра, подборки стоящих фильмов одной стилистики.

29 июля 2014 11:53

Рассказы

Франц Кафка (1883 — 1924) —
немецкоязычный писатель, большая часть работ которого была опубликована после смерти благодаря близкому
другу Максу Броду.

Новый адвокат

В наших рядах объявился новый адвокат — д-р Буцефал. Мало что в его наружности напоминает время, когда он был боевым конем Александра Македонского. Однако люди сведущие кое-что и замечают. А недавно в парадном подъезде суда я даже видел, как простоватый служитель намётанным глазом скромного, но усердного завсегдатая скачек с восхищением следил за адвокатом, когда тот, подрагивая ляжками, звенящим шагом поднимался по мраморной лестнице ступенька за ступенькой.

В общем коллегия адвокатов одобряет включение Буцефала в наше сословие. С редким пониманием люди говорят себе, что Буцефалу трудно при нынешних порядках и он уже хотя бы поэтому, не говоря о его всемирно-историческом значении, заслуживает участия. В наше время, согласитесь, нет великого Александра. Убивать, правда, и у нас умеют; искусство пронзить копьём друга через банкетный стол тоже достаточно привилось; и многим тесно в Македонии, они проклинают Филиппа-отца, но никому, никому не дано повести нас в Индию. Уже и тогда ворота в Индию были недостижимы, но по крайней мере дорогу указывал царский меч. Ныне ворота перенесены в другое место—дальше и выше, —но никто не укажет вам дороги; меч вы увидите в руках у многих, но они только размахивают им, и взгляд, готовый устремиться следом, теряется и никнет.

Поэтому всего разумнее поступить, как Буцефал, — погрузиться в книги законов. Сам себе господин, свободный от шенкелей властительного всадника, он при тихом свете лампы, далеко от гула Александровых боев, читает и перелистывает страницы наших древних фолиантов.

 

Маленькая басня

— Ах, — сказала мышь, — мир становится всё теснее и теснее с каждым днём. Сначала он был таким широким, что мне делалось страшно, я бежала дальше и была счастлива, что наконец видела вдали справа и слева стены, но эти длинные стены с такой быстротой надвигаются друг на друга, что вот я уже добежала до последней комнаты, а там в углу стоит мышеловка, в которую я могу заскочить.

— Тебе надо только изменить направление бега, — сказала кошка и сожрала мышь.

 

Сон

Йозефу К. снилось:

Стоял погожий день и К. захотел прогуляться. Но едва он ступил два шага, как уже был на кладбище. Там пролегали очень искусственные, до неудобного извилистые дорожки, однако он скользил по одной из таких дорожек, словно по бурной воде, в незыблемо парящей позе. Уже издали он заприметил свеженасыпанный могильный холм, у которого ему захотелось остановиться. Этот могильный холм оказывал на К. почти манящее воздействие и ему казалось, что ему никак не добраться до него с должной быстротой. Порой же он едва видел холм, его скрывали знамена, полотнища которых развевались на ветру и с большой силой ударялись друг о друга; знаменосцев не было видно, но создавалось такое впечатление, будто там царит немалое веселье.

В то время как он еще направлял свой взор вдаль, он вдруг увидел такой же самый могильный холм подле себя, у дорожки, — ещё чуть-чуть и тот бы уже оказался у него за спиной. К. поспешно спрыгнул на траву. Поскольку дорожка под его отрывающимися от неё ногами понеслась дальше, он пошатнулся и упал прямо перед могильным холмом на колени. Двое мужчин стояли по другую сторону могилы и держали между собой в воздухе надгробный камень; едва только появился К., они вонзили надгробие в землю и оно осталось стоять в ней, точно влитое. Тотчас же из кустов вышел третий человек, в котором К. сразу распознал художника. На нём были только брюки и неважно застёгнутая сорочка; на голове у него был бархатный берет; в руке он держал обычный карандаш, которым уже, приближаясь, рисовал в воздухе какие-то фигуры.

Этим карандашом он нацелился сейчас на верхнюю часть надгробного камня; камень был очень высоким, художнику совсем не приходилось нагибаться, однако, как-никак, ему пришлось вытянуться вперёд, поскольку земляной холм, на который он не хотел наступать, отделял его от камня. Так, на цыпочках, стоял он и опирался левой рукой о поверхность камня. Благодаря одному особенно умелому приёму ему удалось добиться начертания обычным карандашом золотых букв; он писал: «Здесь покоится...». Каждая буква выходила чёткой и красивой, глубоко врезанной и совершенно золотой. Когда он вывел эти два слова, он обернулся к К.; К., с большим нетерпением ожидавший продолжения надписи, почти забыл о самом художнике, а смотрел только на камень. В самом деле, художник снова принялся писать, однако не смог продолжить своего занятия, что-то было ему помехой, он опустил карандаш и опять повернулся к К. Теперь и К. посмотрел на художника и заметил, что тот находится в большом смущении, однако не мог назвать причину последнего. Вся недавняя живость художника исчезла. Из-за этого почувствовал себя смущенно и К.; они обменивались беспомощными взглядами; налицо тут было какое-то скверное недоразумение, которое ни один из них не мог прояснить. К тому же совсем некстати вдруг начал звенеть малый колокол часовни, но художник только сделал одно движение поднятой рукой и звон прекратился. Через некоторое время колокол опять зазвонил; на этот раз совсем тихо и, без особого требования, тут же перестал; было похоже, что он только хотел проверить свое звучание. К. был в отчаянии от положения художника, он начал плакать и долго всхлипывал в сложенные перед собой ладони. Художник подождал, пока К. успокоится, и решил потом, так как не нашёл никакого другого выхода, всё же писать дальше. Первый маленький штрих, который он сделал, был для К. избавлением, однако художник, по-видимому, только с крайней неохотой провел его; да и вид у того, что он сейчас писал, был уже не такой красивый, в первую очередь, казалось, начертанному не хватает золотого цвета, блёкло и неуверенно тянулись проведённые художником линии; единственно размера хватало новой букве. Это была буква Й, она была уже почти готова, как тут художник яростно топнул ногой по могильному холму, так, что высоко разлетелась кругом земля. Наконец-то К. понял его; просить его отказаться от этой затеи больше не было времени; он изо всех сил стал рыть руками землю, которая не оказывала никакого сопротивления; всё казалось подготовленным; только для вида могила была присыпана сверху тонким слоем земли; сразу за ним разверзалась большая дыра с обрывистыми стенами, в которую К. стал погружаться, повернутый нежным течением на спину. Но в то время как его, с приподнятой в затылке головой, уже принимала внизу непроницаемая глубь, вверху огромными узорчатыми буквами бежало по камню его имя.

Восхищенный этой картиной, он проснулся.

 

Ночью

Погрузиться в ночь, как порою, опустив голову, погружаешься в мысли, — вот так быть всем существом, погружённым в ночь. Вокруг тебя спят люди. Маленькая комедия, невинный самообман, будто они спят в домах, на прочных кроватях, под прочной крышей, вытянувшись или поджав колени на матрацах, под простынями, под одеялами; а на самом деле все они оказались вместе, как были некогда вместе, и потом опять, в пустынной местности, в лагере под открытым небом, неисчислимое множество людей, целая армия, целый народ, — над ними холодное небо, под ними холодная земля, они спят там, где стояли, ничком, положив голову на локоть, спокойно дыша. А ты бодрствуешь, ты один из стражей и, чтобы увидеть другого, размахиваешь горящей головешкой, взятой из кучи хвороста рядом с тобой. Отчего же ты бодрствуешь? Но ведь сказано, что кто-то должен быть на страже. Бодрствовать кто-то должен.

Обеденное чтение: Франц Кафка - Лаки Даки
Дата публикации: 29 июля 2014 11:53
Поделиться в: