Варианты интересного досуга не выходя из дома: выдержки из признанных шедевров литературного жанра, подборки стоящих фильмов одной стилистики.

8 января 2014 15:23

История с привидением

Марк Твен (Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс, 1835 — 1910) —
американский писатель.

Я снял квартиру в самом центре Бродвея, в огромном старом доме, его верхние этажи пустовали многие годы до того, как я там поселился. Это было царство пыли и паутины, одиночества и молчания. В первый же вечер, поднимаясь по лестнице, я испытал смущение и робость, будто бродил среди могил и нарушал покой мертвых. Впервые в жизни в душу закрался суеверный страх, и, когда я свернул в темный угол лестницы и невидимая паутина липкой вуалью окутала лицо, я вздрогнул, словно встретился с привидением.
Добравшись до своего жилья, я с облегчением запер дверь на замок и отгородился от могильного мрака. В камине весело пылал огонь, и я всем существом ощущал блаженство и покой. Прошло часа два; я вспоминал былые времена, передо мною вставали картины минувшего, из тумана прошлого проступали полузабытые лица, звучали голоса, давно смолкнувшие, песни, которые теперь никто не поет. Мои грёзы становились всё туманнее и печальнее, и оттого завывание ветра за окном звучало плачем-причитанием, а дождь, яростно барабанивший по стеклу, теперь, казалось, постукивал вкрадчиво и уныло. Один за другим стихли звуки улицы, где-то вдалеке замерли шаги последнего прохожего. Наступила полная тишина. Её нарушал лишь стук моего сердца. Вдруг моё одеяло медленно поползло вниз, будто кто-то стягивал его к ногам. Я не мог шевельнуться. Одеяло всё ускользало, вот уже обнажилась грудь. Вцепившись в него изо всех сил, я натянул его на голову. И снова ждал, слушал и ждал. Рывок. Несколько секунд, длившихся целую вечность, я лежал, оцепенев от ужаса: одеяло ускользало. Собравшись с силами, я дёрнул его на себя и удерживал что было мочи. Ощутив лёгкое потягивание, я до боли стиснул пальцы. Но одеяло тянули всё сильнее, и я не смог его удержать. В третий раз оно оказалось у ног. Я застонал. Послышался ответный стон. Пот каплями проступил у меня на лбу. Жизнь едва теплилась во мне, и вдруг я услышал тяжёлые шаги — не человечью поступь, а как бы топот слона. К моему великому облегчению, шаги удалялись. Кто-то приблизился к двери, вышел, не открывая замка и засова, и побрёл мрачными коридорами. Заскрипели полы и балки, потом снова воцарилась тишина.
Когда волнение слегка улеглось, я сказал себе: это кошмар, обыкновенный ночной кошмар. Я размышлял о происшествии, пока не убедил себя, что это и впрямь ночной кошмар. Успокоенный, я рассмеялся и заново ощутил радость жизни. Поднявшись, зажёг газовую лампу, убедился, что замки и засовы не тронуты. На душе стало веселей. Я запалил трубку и сел возле камина. Вдруг кровь ударила мне в лицо, дыханье сперло, трубка выпала из похолодевших рук. В золе у камина рядом с отпечатком моей босой ноги появился другой — такой огромный, что мой собственный походил на след ребенка! Значит, кто-то здесь был и слоновий топот мне не померещился.
Я погасил свет и лёг в постель, парализованный страхом. Нескончаемо тянулись минуты, я лежал, вслушиваясь в темноту. Раздался скрипучий звук, будто волокли тяжёлое тело, потом грохот, будто его швырнули на пол, и стёкла в оконных рамах задребезжали. Со всех сторон захлопали двери, послышались осторожные шаги: кто-то бродил по коридорам, вверх и вниз по лестницам, подходил к моей двери и, поколебавшись, удалялся. Временами до меня доносился кандальный звон. Я прислушался: он звучал всё явственней. Кто-то медленно поднимался по лестнице, и звон цепей сопровождал каждое движение, кандалы гремели в такт шагам. Я улавливал приглушённые разговоры, полузадушенные крики, шорох незримых крыл. Моё жилье подверглось нашествию, моё одиночество было нарушено.
Возле кровати слышались вздохи, приглушённый шепот. На потолке прямо у меня над головой заалели три пятна. Какое-то мгновение они излучали мягкий свет, потом капли тепловатой жидкости упали мне на лицо и на подушку. Даже в темноте я догадался, что это — кровь. Передо мной возникли бледные, неясные, как сквозь туман, лица; бескровные руки, воздетые к небу, проплыли в воздухе и тут же исчезли. Внезапно всё стихло — и шепот, и голоса, и неясные звуки; наступила гробовая тишина.
Я ждал, весь обратившись в слух. Чувствовал, что умру, если тотчас же не запылает огонь в камине. Скованный страхом, я медленно приподнялся, и чья-то холодная, влажная рука коснулась моего лица. Силы покинули меня, и я упал как подкошенный. Послышалось шуршание одежды, кто-то направился к двери и, не открывая её, вышел наружу. Снова воцарилось безмолвие.
Еле живой, я с трудом сполз с постели, руки у меня тряслись, как у старца, я едва зажег свет. Он принёс некоторое облегчение. Сидя у камина, я погрузился в созерцание отпечатка огромной босой ноги. Постепенно её очертания стали расплываться перед глазами. Газовый свет тускнел. Я снова услышал слоновий топот. Шаги приближались, они звучали всё отчетливей и твёрже в мрачном коридоре. Свет лампы становился всё слабее и слабее. Тяжёлые шаги стихли у самой двери. Синеватый чахоточный огонек замерцал, и вся комната погрузилась в сумеречную полутьму. Дверь была по-прежнему заперта, но вдруг дуновение ветра коснулось моей щеки, и я ощутил прямо перед собой что-то огромное, колышущееся и туманное. Я не мог оторвать глаз от живого облака. Излучая бледный свет, оно постепенно приобретало определённые очертания. Появились руки, ноги, тело, и наконец я увидел сквозь дымку огромное печальное лицо. Сбросив туманные покровы, передо мной предстал обнажённый мускулистый красавец — великолепный Кардиффский великан.
Все мои страхи тут же улетучились: даже ребёнок знает, что добрые великаны не причиняют зла. Я снова воспрял духом, и в полном согласии с моим настроением засветилась газовая лампа. Ни один изгой не радовался обществу, как я, увидев перед собой добродушного великана.
— Так это ты? — вскричал я. — Знаешь, за последние два часа я чуть не помер со страху. Какая радость, что ты пришёл! Постой, не садись!
Я спохватился слишком поздно. Он сел и тут же оказался на полу. Никогда не видел, чтоб стул в один миг разлетелся вдребезги.
— Погоди, сломаешь…
Опять опоздал! Послышался треск, и ещё один стул распался на первоначальные элементы.
— Чёрт бы тебя побрал! Ты соображаешь, что делаешь? Всю мебель хочешь
переломать? Иди сюда, дурак окаменелый!
Все напрасно. Не успел я и слова молвить, как великан уселся на кровать, и от нее остались жалкие обломки.
— Слушай, как прикажешь это понимать? — возмутился я. — Сначала вламываешься в мою квартиру, тащишь за собой целый полк нечистой силы — бродяг и бездельников, чтоб запугать меня до смерти, потом являешься сам в неприличном виде! В цивилизованном обществе такое дозволяется только в респектабельных театрах, да и то нагишом там разгуливают лица другого пола, а теперь вместо возмещения морального ущерба ты ломаешь мебель? Зачем ты это делаешь? Вред не только мне, но и тебе. Гляди — отбил себе крестец, весь пол завален осколками твоего окаменелого зада, будто это не квартира, а мраморная мастерская! Стыдись! Ты не малое дитя, пора соображать, что к чему.
— Ладно, больше не буду. Войди в мое положение — я не сидел больше
столетия, — пробурчал великан виновато.
— Бедняга, — смягчился я, — пожалуй, я обошёлся с тобой слишком сурово. Ведь ты, наверное, сирота? Садись на пол. С твоим весом только на полу и сидеть. Ведь если ты всё время нависаешь надо мной, какая тут беседа? Садись на пол, а я залезу на высокий конторский стул — вот мы и поболтаем.
Великан накинул на плечи красное одеяло, надвинул на голову, словно каску, перевёрнутый таз и, закурив мою трубку, расположился на полу в непринуждённой живописной позе. Я развёл огонь в камине, и он придвинул к живительному теплу пористые ступни огромных ног.
— Что у тебя с ногами? Отчего они потрескались? — спросил я.
— Да это проклятые ознобыши, — отвечал великан. — Когда я, окаменев, лежал под фермой Ньюэлла, ознобыши пошли по всему телу — от пяток до затылка. Но я все равно люблю эту ферму, она для меня словно отчий дом. Нигде не чувствую такого покоя, как там.
Мы поболтали ещё с полчаса, я заметил, что у моего гостя усталый вид, и
сказал ему об этом.
— Усталый? — переспросил он. — Да, пожалуй. Ты был добр ко мне, и я расскажу тебе всё без утайки. Я — дух Окаменелого человека, что лежит в музее напротив твоего дома. Я — привидение Кардиффского великана. Мне не будет мира и покоя до тех пор, пока моё бедное тело не предадут земле. А как проще всего заставить людей выполнить мою волю? Я решил: застращаю их привидением, появляющимся возле тела. И вот ночь за ночью я брожу по музею. Призвал на помощь других призраков. Только старался я понапрасну: кто же посещает музеи ночью? Тогда мне пришла в голову другая мысль — запугать людей в доме напротив музея. Думал, из этой затеи выйдет толк, если меня выслушают со вниманием. К тому же со мной были самые страшные призраки из осуждённых на вечное проклятие. Ночи напролёт мы дрогли в этих затхлых коридорах, волочили за собой цепи, стонали, зловеще перешептывались, топали вверх и вниз по лестнице, и, сказать по правде, я выбился из сил. Но сегодня я увидел огонёк в твоём окне и обрадовался, и взялся за дело с жаром, как в былые времена. Дошёл до полного изнеможения. Умоляю, подари мне хоть призрачную надежду!
Я сорвался с места как ошпаренный и закричал:
— Ну, ты дал маху! Бедный окаменелый чудак, все твои труды пропали даром! Ты слонялся возле гипсовой копии. Подлинный Кардиффский великан — в Олбани! Что же ты, сто чертей и одна ведьма, собственные останки от подделки отличить не можешь?
Я никогда не читал на чьём-либо лице такого откровенного желания провалиться сквозь землю от стыда и унижения. Окаменелый человек медленно поднялся с пола и спросил:
— Скажи честно, это правда?
— Как то, что я стою перед тобой.
Великан вынул трубку изо рта и положил её на каминную доску. С минуту постоял в нерешительности, задумчиво склонив голову на грудь, бессознательно, по старой привычке заложив руки в карманы несуществующих брюк, и наконец произнёс:
— Да, никогда раньше я не попадал в такое дурацкое положение. Окаменелый человек сам надувал кого угодно, а теперь он, подлый мошенник, предал свой собственный призрак. Сын мой, если в твоём сердце осталась хоть капля жалости к бедному одинокому привидению, никому не рассказывай об этом случае. Подумай, каково мне чувствовать себя ослом?
Я слышал его величавую поступь — шаг за шагом, — пока он не спустился по лестнице и не вышел на пустынную улицу. Я жалел, что он ушёл, бедняга, но ещё больше, что он унес моё красное одеяло и таз для умывания.

Обеденное чтение: Марк Твен - Лаки Даки
Дата публикации: 8 января 2014 15:23
Поделиться в: